кандидат болтологических наук (kenichi_kitsune) wrote,
кандидат болтологических наук
kenichi_kitsune

Categories:

Фэнтези как искусство. Ver. 2021. Начало

Друзья, каждый год, кроме прошлого, я читаю традиционную лекцию первому курсу филологов ВШЭ про фэнтези как жанр. Сегодня получилось особенно живо и огненно, совершенно чудесные ребята, отзывчивые, мыслящие, начитанные, насмотренные. Перед занятием нарисовали на доске Бэтмена, Жокера (sic!), Харли, Венома и логотип Амбреллы. Моя вера в молодое поколение (не то что бы эта вера как-то сильно во мне колебалась) восстановлена окончательно.

Куски лекции мои старейшие и постояннейшие читатели могли наблюдать раньше на страницах этого блога; я решил собрать всё в двухчастный лонгрид с небольшими, наросшими за годы, уточнениями, чтобы вы могли полноценно прильнуть к теме (и не умереть со скуки). Сегодня первая часть! Букв будет очень много, но, уверен, вы справитесь!



Фэнтези как искусство. Ver. 2021

0. Определение жанра



Сперва видится необходимым дать, собственно, определение фэнтези, обозначить границы жанра. Задача эта не только непростая, но и математически бессмысленная: любой литературный жанр – условность, необходимая в первую очередь для того, чтобы читателю было легче подобрать текст себе по вкусу и не утонуть в изобилии; по факту же найти произведения, идеально подходящие под какой-то один жанр, но ни в коем случае не под иной – достаточно сложно. Поэтому и я намечу вам фэнтезийные пределы лишь набросочно: представляйте их себе не в виде строго очерченных каменных стен, а в качестве пульсирующей дымчатым свечением оболочки.

Прежде всего нужно понимать, что фэнтези среди русскоязычных филологов и fantasy в западной литературоведческой традиции отличаются кардинально: как между исследователей, так и в восприятии потребителя. Из-за того, что в позднесоветское литературное пространство хлынул поток очень простой и некачественной литературы под лейблом «фэнтези» – а раньше такого термина попросту не существовало – в сознании людей фэнтези сделалось практически синонимом «глупой» фантастики. Как мы помним, массовость – один из ключевых недугов жанра вообще, а не только в СССР и России, но у нас он (этот недуг) был изрядно гипертрофирован. Следуя настроениям читательской аудитории (и, возможно, собственному снобизму) отечественное литературоведение наотрез отказывалось причислять к фэнтези, например, Брэдбери или Стругацких, чтобы «не запачкать». Социальная фантастика, символическая фантастика, сказка-притча – что угодно, но только не фэнтези! Даже Грин, который по логике своих сюжетов абсолютно фэнтезийный, а по художественному мастерству далеко не изящный и местами даже картонный, никогда (до определённого времени) не назывался фэнтезийным автором.

В западной же филологии картина диаметрально противоположная: fantasy превращается фактически в зонтичный наджанр, под эгиду которого сгребается чуть ли не вся литература, так или иначе несущая в фабуле элемент волшебства. Ужасы, сказки, фантасмагории, неоромантизм, городские легенды, Кинг, Воннегут, Кэрролл, Джордж МакДональд – в том числе и те тексты, что увидели свет намного раньше самого термина – всё получает возможность назваться гордым именем fantasy или, на худой конец, получить приписку «с элементами фэнтези». Возникает в некотором смысле вавилонское столпотворение.

Я, в свою очередь, предлагаю рассматривать фэнтези как золотую середину, компромисс между крайностями. Фэнтези-литературой следует называть тексты, удовлетворяющие двум следующим критериям.

1. Краеугольным механизмом (или чаще одним из краеугольных механизмов) сюжета является чудо, волшебство или явление, научно необъяснимое (или не до конца объяснимое) в контексте нашей реальности. Ключевое слово здесь – «краеугольный»: если волшебные штучки просто декорируют фабулу произведения – это ещё не обязательно фэнтези. Но вот если мы уберём чудо из структуры текста (важно: не заменим чем-то реалистичным, например, драконов на бомбардировщики, а именно исключим!) и логика повествования развалится, значит, перед нами фэнтези. По аналогии в научной фантастике таким краеугольным механизмом сюжета обязательно выступает некое научно-техническое новшество (технология, устройство, генетическая мутация, особенности социальной структуры и прочее), познаваемое разумом.

2. В центре внимания автора находятся очень сильные иррациональные переживания (какие угодно: политическая патетика, экзистенциальная борьба противоположностей, любовь двух и более людей друг к другу, жажда знаний, муки творчества, неразделимость гуманности и жестокости), подающиеся всегда через призму чувственности, экзальтированного катарсиса. Независимо от того, эпос ли о войне перед нами, или политическая (анти)утопия, или любовный роман, или просто бытописание – доминантой полотна всегда будут переживания души, неразрешимые этические противоречия или, наоборот, однозначный пафос добра и зла, всегда воспеваться будут подвиги, умение чувствовать, совершать безумные, но яркие поступки. В научной, опять же к примеру, фантастике, изобразительным объектом всегда будут рациональные переживания, думы, базирующиеся на логике и научных фактах: этические дилеммы обычно либо решаются в пользу научного обоснования, либо признаётся (пусть с горечью) тщета этики перед рациональной неизбежностью. Этот аспект, к слову, бесконечно сближает фэнтези с произведениями романтизма, например, братьев Гримм и Гофмана, с их обращением к мифологическим и сказочным мотивам, провозглашение непознаваемости мира через холодный разум.

Вот, собственно, и всё. Обратите внимание: ни один из этих двух критериев не требует от произведения быть массовым и вульгарным или, наоборот, в обязательном порядке изощрённо элитарным. Критерии лишь предлагают литературные инструменты, точку обзора и определённую степень эстетики. Всё остальное зависит полностью от мастерства, желания, целей и задач автора.

1. Старые и новые проблемы жанра



Ни для кого не секрет, что борьба жанра фэнтези за почётное место в рядах серьёзной литературы сложна и в основном неудачна. Утончённый эстетствующий исследователь презирает фэнтези, но обожает культово зарыться в него с головой, как в своеобразное guilty pleasure. Дмитрий Быков, например, говорит: «Ругая фэнтези, всё-таки ощущаешь смутную неловкость, словно издеваешься над недалёким и неудачливым сыном благородного отца». Отчего же столько сочувственной жалости в стройных рядах наблюдателей? Дело в том, что фэнтези с самой своей зари тащит ворох неудобств, мешающих величию и статусу «настоящей» литературы.

Во-первых, это пресловутая массовость.
Многие жанры и даже виды искусства начинались «снизу», в контексте площадной или балаганной, по Бахтину, культуры, но потом успешно вырастали в нечто большее. Однако в случае с фэнтези аспекты массовости превратились чуть ли не в опорные столбы жанра (на самом деле совсем не обязательно, но с высокой степенью вероятности). Общедоступность, стремление к тиражируемости и ориентация на коммерческий успех неминуемо приводят к нестабильному качеству текста и критическим перебоям в стиле. Падение качества нарастает волнообразно: автор, стараясь писать проще, начинает писать хуже; заурядность уже написанного резко занижает планку начинающим графоманам, провоцируя в их головах мысль «я тоже так сумею!» вместо «мне следует быть точнее и изысканнее»; наконец, доступность смыслов и форм приводит к тому, что весь интернет начинает писать с ошибками, и сквозь слои бесчисленных квазироманов жирно и густо сочится патока фанфикерства. Действительно, жанру с подобной рецептурой очень сложно смотреть в глаза приличному знатоку классической литературы, даже если тот не склонен оттопыривать мизинец и сжимать монокль своей musculus corrugator supercilii.

Во-вторых, это отсутствие ограничителей.
Любое художественное произведение требует от автора воображения и построено на той или иной степени вымысла. Однако реалистический роман ограничен существующей действительностью. Он полноценно опирается на законы физики, психологии, факты истории, географии, технического прогресса. Он отталкивается от реальных ситуаций, которые либо произошли, либо могли бы произойти с настоящими людьми. Более того, большинство фантастических жанров тоже вынуждены принимать так или иначе во внимание все эти фундаментальные законы – и природы, и социума. И только фэнтези заявляет ультимативную свободу от подобных ограничителей. Казалось бы, придумывай – не хочу. Какой угодно мир, какие угодно правила, какая угодно психика в головах (или не головах) каких угодно персонажей. Идеальная tabula rasa, бескрайние просторы для творчества, не правда ли?

Неправда. Абсолютная свобода на практике всегда оказывается противоположностью свободы (о которой я однажды уже рад был вам всё подробно и доходчиво объяснить). Внезапно выясняется, что писатель вместе с ограничителями лишается опорно-смысловых точек, от которых отталкивается при построении текста и через которые апеллирует к читателю. Пишущему в реалистическом формате автору не нужно задумываться о глобальном фундаменте своего текста: он создан до него (и для него) эволюцией и человеческой историей. Реалистическому автору достаточно назвать солнце солнцем, трактор – трактором, раблезианство – раблезианством, синхрофазотрон – синхрофазотроном, северо-восток – северо-востоком. Читатель сразу понимает, о чём идёт речь (в крайнем случае, заглянет в Большой Энциклопедический Словарь или Википедию). Имея ограничители в виде свойств и законов реальности, писатель реализма мгновенно устанавливает связь с читателем, стремительно выстраивает основы своего мира, и весь свой творческий потенциал может посвятить, собственно, высокохудожественной прозе: героям, сюжету, идеям, мыслям, эмоциям. Мир в реалистической прозе убедителен по определению: единственная техническая задача автора здесь – глубоко изучить описываемые предметы и ситуации, чтобы мир и в тексте выглядел правдоподобно. Автор фэнтези, предоставленный самому себе, лишён этого инструментария. Львиную долю своей музы он должен пожертвовать выдумыванию мира, его законов и его истории. Более того! – он должен придумать всё это таким образом, чтобы читатель поверил, погрузился. В результате иногда на художественную часть – филигранный стиль, нетривиальный сюжет, объёмные характеры, непростые мысли, пронзительные чувства – уже не остаётся сил. К тому же, абсолютная свобода воображения зачастую обнажает скудность этого самого воображения: человек никогда не творил в вакууме, он всегда вдохновлялся тем, что видит вокруг. Излишняя оторванность фэнтезийных миров от реальности ведёт к эскапизму, а это, как говорил неоднократно Борис Стругацкий, очень скучно читать.

Наконец, третья извечная проблема – это упрощённость шаблонов.
Будучи наследником сказки и рыцарского романа, фэнтези всегда обращено назад: к предкам, к поверьям, к седой мистике, к мифологической картине мира. Из-за этого жанру очень сложно развиваться, двигаться вперёд. Отработаны и неоднократно воспроизведены не только чистые сюжетные конструкции (таковых в любом случае ограниченный набор), но и даже сами формы, конкретные аранжировки фабулы. Все шаблоны и образцы известны и изучены – а фэнтези вынуждено опираться на них, потому что должно оставаться иррациональным и романтическим, – в результате выбор художественных палитр, несмотря на «твори не хочу» из предыдущего параграфа, оказывается очень скудным. Открывая новый фэнтези-роман, мы с высокой степенью вероятности увидим квазисредневековый мир, в центре которого зло противостоит добру, непознаваемую магию, без которой фабула не будет работать, и лапидарный квест (в лучшем случае нелинейный) ритуального, по Проппу, свойства, который должны осуществить герои. Если визуально превратить стальные мечи в световые, магию назвать Силой, а принцесс пересадить с драконов на звездолёты – принципиально ничего не изменится: социальная структура останется феодальной, дискурс героев по-прежнему будет основываться на современных трендах, в центре внимания будет располагаться пафос борьбы оценочно окрашенных противоположностей.

Помимо скромного выбора доступных паттернов, эта вынужденная приверженность фэнтези традициям мифов чревата ещё одним неприятным моментом: если сказка, а тем более классическая мифология, разговаривала со своими современниками, носителями мифологической картины мира, на их языке и оперировала их же массивами информации, то современное фэнтези обращается к читателю, который знает намного больше героев. Уровень развития технологий, науки и элементарных представлений о природе персонажей фэнтези – мифологический, в крайнем случае, теологический; поэтому читатель изначально смотрит на всё это немного свысока, и здесь мгновенно образуется скука. Скучно читать бледную копию истории феодальной Европы, да ещё и не всегда талантливо написанную, даже если она щедро приправлена волшебством и сказочными существами. Стремясь сохранить аутентичность своего авторского мира, а также в поисках замены тех самых опорных инструментов-ограничителей из второго параграфа, писатель вынужден придумывать собственные костыли (так называемые эпициклы), чтобы объяснить те или иные особенности своего мира, неумение персонажей поступить так, а не иначе. Из-за этого якобы «свободное» от законов реализма произведение оказывается ещё теснее и жёстче сдавлено косными шаблонами воображения.

Эти три фундаментальных изъяна фэнтези на протяжении всей его истории мешают жанру добиваться высокого признания. Положение вещей усугубляется ещё и тем, что, по мере развития литературы и общества в целом, фэнтези подцепило ещё пару неприятных моментов, связанных с днём сегодняшним. Положительный момент здесь лишь в том, что эти новые, современные проблемы являются ещё и вызовом жанру, что по концепции Тойнби призвано спровоцировать поиски ответа: и чем серьёзнее вызов, тем интенсивнее должна быть мобилизация ресурсов у объекта вызова.

Первый такой вызов – кризис идей на фоне общего кризиса постмодерна.
У постмодерна есть два принципиальных атрибута, отличающих его от любой другой квазиэпохи в искусстве. Во-первых, это симулякр, то есть копия копии: если классическое искусство и искусство модерна обращается за вдохновением и оригинальному источнику (красоте природы, сложности человеческих отношений, ужасам войны и прочему), то искусство постмодерна вдохновляется произведениями искусства, созданными ранее, и пытается их переосмыслить и обыграть (в основном, конечно же, иронически). Во-вторых, это массовая культура, которая со свистом в ушах осваивает художественный инструментарий высокого искусства. Давайте запомним эту пару отличительных свойств – они нам понадобятся во второй части сего опуса, когда мы будем размышлять о перспективах развития фэнтези. Пока же постмодерн пришёл к удручающей (но предсказуемой) стагнации. Постоянное переливание из пустого в порожнее именем его величества симулякра – очевидный симптом кризиса идей. Грубо говоря, никто не может придумать ничего нового. Да, субкультуры прекрасно освоились с техниками настоящих мастеров, но по-прежнему – за редким исключением! – остаются в формате чисто развлекательного искусства. Фэнтези, со всем своим скарбом неурядиц, переживает этот кризис вдвойне. Отдельные ребята, вроде Мьевилля и Мартина, делают попытки разорвать рамки, проветрить жанр, но отдельными своими местами по-прежнему окунаются в липкую парадигму шаблонов (хотя у них всё совсем неплохо, мы упомянем их во второй, позитивной части нашего разбора). Подавляющая масса фэнтези-литературы до сих пор оперирует классической триадой (на уровнях менталитета, социума и индивида соответственно): мифологическая картина мира, средневековая общественная парадигма и лапидарный квест, связанный с линейными действиями (принести, дойти, похитить, сразить, сломать).

Вторая проблема настоящего времени – казуализация волшебного.
Или вульгаризация сказочного. Или обыденность невероятного. Как и в случае с предыдущим параграфом, это черта не только фэнтези-литературы, но современного общества и искусства в целом. Вы ведь помните, что такое трансцендентность? Раньше я часто употреблял это слово в статьях ЖЖ, а уж в диссертации моей оно встречается с регулярностью запятых, поэтому если вы вдруг забыли – напоминаю: трансцендентность, это запредельность, чёткая отделённость потустороннего мира от обычного. Трансцендентность свойственна религиозному мышлению: Бог, царь, президент, волшебство, демоны, призраки – всё это недосягаемо и находится где-то там, окружённое ореолом метафизичности. Однако трансцендентность начинает исчезать в мифологической, языческой картине мира: мир духов и демонов, сил природы и далёких звёзд, духов наших предков и видений будущего неразрывно связан с реальностью, и простой человек в этот мир вхож. До определённого момента в новейшей истории такая мифологическая ментальность среди технологически развитых культур была свойственна, например, японцам. Сегодня же весь условно прогрессивный мир начинает жить в мифологической парадигме. Не в том смысле, что все поголовно начали верить в призраков, драконов и космические летающие дворцы. Просто массовая культура с её карнавальным дискурсом и шоу-эффектом очень тесно вошла во все сферы человеческой жизни (политическую, экономическую, общественную). В результате, с одной стороны, произошла карнавализация реальности (политики официально называются уменьшительно-ласкательными именами, увольнения с государственных должностей происходят в твиттере, некогда серьёзные и негласно неприкосновенные явления становятся всё больше похожи на шоу-балет); а с другой стороны, чудеса и невероятности, происходящие в художественных произведениях, повторяемые и копируемые из раза в раз, примелькались и стали повседневностью. Чудо перестало быть чудом. Трансцендентность выхолощена в сознании человека. Никого не удивить эльфами и магическими превращениями. Если для голодного американца тридцатых годов Супермен был удивительным символом надежды, иррациональным упованием на то, что некая добрая высшая выполнит работу бездействующих полиции и судов, то сегодня все привыкли к супергероям. Наверное, они даже навязли в зубах. Даже то единственное преимущество, которое фэнтези могло раньше извлекать из своих же недостатков – отдушина для эскапистов, бегство от постылой реальности в новый прекрасный мир – перестаёт сегодня работать, по причине того, что новый прекрасный мир сделался таким же постылым, что и реальность.

В связи с этим, друзья, возникает резонный вопрос. И что делать? Как дальше быть? Куда двигаться нашему любимому фэнтезийному жанру? Об этом - в заключительной части!


Фэнтези как искусство. Ver. 2021. Окончание

___________________
О книжках, близких к теме:
О рациональном Гарри
Про «Сказки сироты. В ночном саду»
Про «Тайну Эдвина Друда»
Про «Звезду Соломона»
Про «Крысиного короля»
Океан в конце дороги
Ветер сквозь замочную скважину

___________________
Иное теоретизирование обо всём:
О мифологическом симулякре
О недиалектичности добра и зла
Зона комфорта - трамплин для рывка. Зона надрыва - нет
Две лепты за Фразетту
О грядущем "чертёжно-гравюрном" тренде
О сильных правителях
Про одиннадцатую музу
Про синдром Флаундера-Тилли
Tags: книги, теория
Subscribe

  • Поучительно-ретроспективое о Кровавом бароне

    Недавно я обнаружил, симпатичнейшие мои, как много лет назад в комментариях к одной из заметок рассказывал друзьям о том, чем же меня так поразила…

  • Про счастье и несчастье

    Лев Толстой вызывает у меня сложные чувства; как компания Ubisoft и феминизм третьей волны. Екатерина Шульман, нежно любимая мною, видит главную…

  • И немного о вечном: постмодернизм и видеоигры как искусство

    Есть темы для дискуссий избитые, а есть, знаете ли, непреходящие. Сегодня – о вторых. Мне очень нравится, когда Дмитрий Быков и Антон Долин, оба мною…

  • 39

    Ну вот, симпатичнейшие мои, три раза по тринадцать. Космическая красота простых чисел. Я слаб в математике, но силён в восприятии красоты. Становится…

  • Я тряс над ними песком...

    Немного возрастной рефлексии, симпатичнейшие мои. Интервью Моргенштерна Дудю, помимо чертовски смешного эпизода с рестораном и экселевской табличкой…

  • Об идентификации с героем и безмолвном протагонисте

    Периодически, симпатичнейшие мои, встречаю в игровой критике одну регулярную мысль: «герои в игре N написаны так, что игроку очень сложно…

  • Радость открытия и узнавания

    На верхних полках шкафа в прихожей притаилась сентиментальная армия молодости. И в авангарде – плавными, почти белоснежными обводами – снизошла…

  • Самоизоляционно текущее

    Третьего дня нагуглил себе упражнений для более вдумчивой растяжки на продольный шпагат. Теперь у меня болит практически всё, а контекстные блоки в…

  • Про это

    Самое любопытное, что демонстрирует нынешняя пандемия, – как же, оказывается, скучно было людям до коронавируса. Внезапно выяснилось (нет, не…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 71 comments

  • Поучительно-ретроспективое о Кровавом бароне

    Недавно я обнаружил, симпатичнейшие мои, как много лет назад в комментариях к одной из заметок рассказывал друзьям о том, чем же меня так поразила…

  • Про счастье и несчастье

    Лев Толстой вызывает у меня сложные чувства; как компания Ubisoft и феминизм третьей волны. Екатерина Шульман, нежно любимая мною, видит главную…

  • И немного о вечном: постмодернизм и видеоигры как искусство

    Есть темы для дискуссий избитые, а есть, знаете ли, непреходящие. Сегодня – о вторых. Мне очень нравится, когда Дмитрий Быков и Антон Долин, оба мною…

  • 39

    Ну вот, симпатичнейшие мои, три раза по тринадцать. Космическая красота простых чисел. Я слаб в математике, но силён в восприятии красоты. Становится…

  • Я тряс над ними песком...

    Немного возрастной рефлексии, симпатичнейшие мои. Интервью Моргенштерна Дудю, помимо чертовски смешного эпизода с рестораном и экселевской табличкой…

  • Об идентификации с героем и безмолвном протагонисте

    Периодически, симпатичнейшие мои, встречаю в игровой критике одну регулярную мысль: «герои в игре N написаны так, что игроку очень сложно…

  • Радость открытия и узнавания

    На верхних полках шкафа в прихожей притаилась сентиментальная армия молодости. И в авангарде – плавными, почти белоснежными обводами – снизошла…

  • Самоизоляционно текущее

    Третьего дня нагуглил себе упражнений для более вдумчивой растяжки на продольный шпагат. Теперь у меня болит практически всё, а контекстные блоки в…

  • Про это

    Самое любопытное, что демонстрирует нынешняя пандемия, – как же, оказывается, скучно было людям до коронавируса. Внезапно выяснилось (нет, не…